Рассказ на 500 000 рублей: Артём Хлебников — «Оно даже не прошло»

Сегодня мы публикуем рассказ, ставший победителем литературного конкурса «Будущее время», организованного благотворительным фондом «Система». В шорт-лист вошли пять рассказов начинающих писателей, победителем был признана Артём Хлебников, преподаватель русского языка и литературы, кинокритик в журнале Cineticle, автор лекций об американском кино в Level One. Жюри присудило ему премию в размере 500 000 рублей. Вы можете и сами оценить его литературный талант, прочтя рассказ.

Артем Хлебников «Оно даже не прошло»

I

Мне семь лет. Я бегаю по нашему большому загородному дому, лавируя между собравшихся гостей. Дедушке исполняется семьдесят лет, и в честь юбилея мои родители подготовили для него нечто особенное. Я посвящён в тайну и горжусь тем, что надёжно хранил секрет последние два месяца, но теперь с трудом сдерживаю волнение: мне не терпится увидеть дедушкино лицо, когда ему вручат подарок, и услышать, что он скажет после. Но особенно я волнуюсь потому, что и сам толком не знаю, что это за сеанс, две минуты которого вся семья в складчину купила дедушке.

Подготовка шла долго. Деда под убедительным предлогом удалось выслать на морской курорт, а тем временем в дом начали регулярно приезжать люди в аккуратных серых комбинезонах — «сканнеры», как их называл папа. Исподтишка я наблюдал за ними, пытаясь догадаться, что они делают. Они не были похожи на заурядных техников, которые устанавливали интернет или чинили квантовые компьютеры. Серые комбинезоны держались вежливо, но почти не улыбались, мало разговаривали, подолгу настраивали аппаратуру и, казалось, едва замечали, что рядом был кто-то ещё. Больше всего меня озадачивала длинная палка, с которой они заходили в каждую комнату и медленно водили ей по полу, потолку, стенам, мебели, личным вещам. Будто искатели кладов с металлодетекторами, которые так глубоко погрузились в свои мысли, что не заметили, как забрели с пляжа к тебе в дом.

Так продолжалось три-четыре недели. А потом серые комбинезоны в один день собрали вещи и исчезли, пообещав, что всё подготовят к празднику. Ничего не подозревающий дед вернулся довольным и загорелым.

Вот он сидит во главе стола — высокий бровастый старик, сохранивший, несмотря на возраст, осанку и хриплый гулкий бас, от которого дрожит шампанское в бокалах поблизости. Грозные морщины на его лице умеют складываться в причудливые узоры, передавая мельчайшие оттенки раздражения или гнева. Обычно одним своим видом он наводит первобытный ужас на детей и придаёт почтительности взрослым, но я совсем не боюсь старика. Я люблю деда, обожаю с ним играть и за последние годы научился, как хиромант, виртуозно трактовать хитросплетения этих морщин. Сейчас его морщины говорят о том, что дед догадывается по шёпотам и мимолётным взглядам о готовящемся сюрпризе, но виду не подаёт.

Застолье. Я ёрзаю на стуле и посматриваю на родителей, пытаясь понять, не настало ли время для подарка. Через час отец наконец-то встаёт и произносит речь. Слово сеанс волной расходится по комнате и гасит все посторонние звуки. Все взгляды обращены на деда. Тот неторопливо поднимается, шуткой разряжает обстановку и выходит из зала в сопровождении отца и уже знакомых мне двух мужчин в серых комбинезонах, возникших невесть откуда. Я сижу как на иголках: мне втайне хотелось самому посмотреть сеанс, а теперь придётся изнывать от нетерпения ещё пятнадцать минут.

Взрослые продолжают есть как ни в чём не бывало, но многие поглядывают в дверной проём, откуда должен появиться дедушка. Сначала я рассматриваю гостей, потом начинаю скучать, но всё равно первым замечаю начавшееся шевеление на другом конце комнаты. Дед выходит, поддерживаемый моим отцом и ещё одним техником, и его сразу окружают родственники, встав плотной стеной.

Я вскакиваю со стула, бегу, протискиваюсь сквозь толпу в первый ряд и чувствую неприятный холодок, побежавший по спине. Дед плачет. Я уже знаю, что плачут не только дети, тут для меня ничего удивительного нет. Вот только у деда — не сентиментальные стариковские слёзы, какие иногда можно увидеть у хороших актёров в кино (тогда люди ещё смотрели кино). О нет, он плачет навзрыд, всхлипывает и не может остановиться, словно ребёнок, разбивший коленку. Искривлённые губы вздрагивают, огромные руки трясутся, морщины ходят ходуном по лицу, как рыбачья сеть, наброшенная на штормящее море, и я ничего не могу прочитать по их узору. Через минуту дед успокаивается и рассказывает, что видел маму и себя, маленького мальчика, рядом с ней на веранде нашего дома. Был тёплый и солнечный август. Он только что запустил маме в волосы божью коровку и теперь, сочиняя на ходу, пел песенку о том, как хорошо ей живётся в маминых густых волосах. Мама заливалась смехом, и он хохотал вместе с ней.

Дедушка говорит, что больше никогда в жизни не был так счастлив, как в тот день. Повисает тишина. Дед стоит, бессильно опустив руки, и смотрит на остальных. Двое в серых комбинезонах вежливо улыбаются где-то сбоку. Взрослые робко шепчутся и растроганно шмыгают носами. Мама и папа в восторге: сюрприз удался как нельзя лучше. Я пристально смотрю на дедушку, прислушиваюсь к себе и мучительно пытаюсь сообразить, что же тут не так.

Наконец до меня доходит — глаза. Я хорошо знаю этот взгляд, это взгляд разочарования. Всякий раз, когда я был сильно перед дедом виноват (грубил от детской горячности, попадался на вранье, тайком что-то ломал и пытался скрыть), у него были такие же глаза. В них была такая же растерянность, словно я сосредоточил в себе один из главных изъянов мира, который нельзя исправить, и потому остаётся лишь вздохнуть и смириться. Возможно, это всего лишь моё детское воображение. Но я не выносил этот взгляд и из кожи лез вон все следующие дни, чтобы загладить вину и изгнать его из глаз деда.

Теперь дед смотрит этим взглядом на всё вокруг. Но никто в комнате, кроме меня, не видит его глаз, не чувствует это немое недоумение, обращённое к миру, не оправдавшему ожиданий, вдруг поблёкшему по сравнению с прошлым. Я каменею от ужаса, и мне кажется, что очень большой механизм как будто сломался навсегда, что дед так и застынет с этим своим взглядом там, где стоит, а мы замрём вместе с ним, и время остановится везде и для всех. Оказывается, я был почти прав.

II

Бернард Хоофт — речь на Нобелевском банкете
10 декабря 2053 года

(Б. Хоофт, Е. Уилер, Фр. Кантор, Нобелевская премия по физике «за решающий вклад в разработку голографического метода вычислений прошлого»)

Ваши Величества, Ваше Королевское Высочество, уважаемые коллеги, леди и джентльмены.

В XIX веке великий французский учёный Пьер-Симон Лаплас мечтал о формуле, в которую вошли бы абсолютно все силы во вселенной и расположение всех её мельчайших частиц. Это была бы формула колоссальных размеров, зато ум, который мог бы объять такое количество информации, — его часто называют «демоном Лапласа» — сумел бы увидеть будущее. Ему было бы известно всё, что произойдёт в следующее мгновение во вселенной: от появления звёзд до дрожания пылинок в луче солнечного света.

Конечно, Лаплас ошибался, считая, что такая формула в принципе возможна. В XIX веке никто не знал о квантовой механике и её принципе неопределённости, который запрещает нам вычислять будущее. Но моему сердцу эта ошибка всегда была дороже многих бесспорных законов физики, потому что она выражает тайную мечту любого настоящего учёного. Это мечта узнать о мире как можно больше — желательно всё.

Думаю, что ни один человек, принадлежащий к миру науки, не станет с этим спорить. Но теперь, стоя перед вами, я хочу воспользоваться случаем и сделать одно признание — надеюсь, никто из коллег не обидится на меня, если я выдам наш общий секрет. На самом деле, помимо жажды познания, всеми учёными мира движет кое-что ещё. Мы хотим победить смерть. Не поймите меня неправильно: я вовсе не имею в виду эгоистичное желание жить вечно. Бессмертие и бесконечная жизнь — совсем не одно и то же. Скорее, мы хотим побороть смерть как закон, как неумолимый факт, рядом с которым нам приходится существовать. Мы хотим изменить тот невыносимый принцип, согласно которому вещи разрушаются, известное вновь становится неизвестным, а люди забываются и забывают.

Сегодня мне выпала честь говорить от лица нескольких тысяч учёных, техников и инженеров, которым совместными усилиями удалось сделать первый шаг в этом направлении и создать место, где ничто не исчезает. Место, где каждый наш вздох, каждое наше слово, всё, что мы видели и к чему прикасались, всё, что мы любили и чем гордились, — всё будет сохранено для наших детей и внуков. Больше никто не будет забыт и не уйдёт навсегда — разве не это люди называют бессмертием?

Наше громадное счастье и великая ответственность — знать, что теперь каждое мгновение нашей жизни будет предоставлено на суд потомкам. Награда, которую мне вручили, говорит о том, что и Нобелевский комитет признаёт исключительную важность и трудность такого знания. Но я уверен, что нам по силам с ним справиться. Теперь, когда нам дан шанс разобраться со своим прошлым, мы можем с надеждой идти в будущее. От имени всех, кто совершил со мной этот первый шаг, я благодарю вас за оказанную честь.

III

Исторический факультет, на который я поступил десять лет спустя, одним из первых в стране закупил оборудование для сеансов. Администрация любила щегольнуть новинкой, поэтому нас, первокурсников-историков, через неделю после начала занятий повели смотреть подборку из нескольких учебных сеансов, уже имевшихся в распоряжении у университета.

Сама технология тогда ещё не стала повсеместной. Индивидуальные сеансы, наподобие того, что подарили моему деду, становились популярнее, но всё ещё считались слишком дорогим развлечением, сами фрагменты стали длиннее, подробнее, с меньшим количеством шума и цифровых помех. Коммерческий потенциал изобретения вот-вот предстояло открыть: через пару лет первые компании начнут использовать сеансы как бесхитростную ярмарочно - туристическую забаву, показывая зрителям бессобытийные уличные сценки из прошлого: толпу на вокзале, офисных работников на выходе из небоскрёба. Сложные сеансы, воспроизводящие важные события или частную жизнь исторических личностей, пока ещё оставались в полном распоряжении учёных.

Вот я — переминаюсь среди стайки однокурсников. Мы бестолково топчемся у голой белой двери, за которой находится комната для просмотра, и нервно перешучиваемся. Для многих это будет первый сеанс в жизни. Для меня тоже, но история про моего деда, рассказанная с некоторыми незначительными изменениями, зарабатывает мне нечто вроде репутации знатока. В другом конце стайки стоит красивая одногруппница Лиза, в которую я уже по уши влюблён, но пока только вежливо здороваюсь. Рядом с ней ещё три человека с хорошим настроением и громким смехом — непреодолимое препятствие для моей стеснительной натуры. Пока я обдумываю наиболее естественный способ передвинуться в другую часть пространства и невзначай приклеиться к её компании, приходит преподаватель-аспирант с ключами и скучающим лицом.

Нас запускают внутрь, в большой и абсолютно пустой зал: сплошные тёмносерые стены, мягкий ровный свет, устланный мягким ковром пол, на котором не слышны шаги. Аспирант раздаёт мягкие линзы и наушники и параллельно проводит инструктаж. Мы — гости, люди внутри — это герои сеанса, это общепринятая терминология, привыкать к которой лучше начать уже сейчас. Могут возникать помехи из вокселей — трёхмерных пикселей, это нормально. Кроме того, нам должны показать не просто один сеанс, а целый триптих.

Первый сеанс — гордость филологического факультета и всех пушкинистов страны: семь минут из последней дуэли Пушкина, один из самых старых фрагментов, вычисленных на данный момент в мире. Второй — двадцать с лишним минут из оттепельной Москвы, быт семьи, только что заселившейся в хрущёвку на Новых Черёмушках. В конце нам покажут подарок немецких коллег: Гитлера, занимающегося сексом в ночь с 17 на 18 апреля 1945 года.

Одиннадцать минут. Аспирант терпеливо выжидает, когда закончится гул из шуток, и снисходительно добавляет, что для нас это хороший повод поучиться профессиональной выдержке историка: не отвлекаться на порнографическое содержание голограммы, а, например, рассмотреть интерьер, записи на столе и отметить другие важные детали. Я слушаю вполуха, потому что пялюсь на Лизу, стоящую напротив, и пытаюсь восстановить по памяти расположение трёх родинок вверху её левой груди, скрытых сейчас за блузкой, но основательно изученных мной по фотографиям во всех соцсетях, где я смог её найти.

Тем временем все вставляют линзы и разбредаются по залу. Свет в комнате медленно затухает, и несколько секунд мы стоим в полной темноте. Потом вокруг начинает белеть, слух заполняется шумом ветра, предметы начинают приобретать очертания. Я стою на небольшой поляне, покрытой глубоким снегом, блёкло-голубым в свете надвигающихся сумерек. Слева — простой забор, чуть вдалеке — чёрный лес, три берёзы стоят поблизости. Два человека методично вытаптывают рыхлый снег. Рядом на небольшом расстоянии друг от друга лежат две шинели — дуэльный барьер. Повсюду виднеются полупрозрачные фигуры других студентов — так зрители сеанса отображаются друг для друга, чтобы не было случайных столкновений.

Подальше, рядом с дорогой, скрытой кустами, стоят сани и видна фигура, кутающаяся в шубу. Кто-то догадливый соображает, что это Пушкин, и через секунду к нему уже бежит вся группа. Их слабые, призрачные силуэты удивительно органично смотрятся посреди холодного синего пейзажа.

Я остаюсь смотреть на секундантов. Они ёжатся от мороза и сильного ветра, шмыгают носами, высоко задирают ноги, чтобы припечатать очередную порцию снега. Меня почему-то завораживают их движения — такие узнаваемые и естественные, но оттого и выглядящие ещё более странными. Нет ничего удивительного в том факте, что два с половиной века назад люди так же дрожали от холода, как сейчас, но наблюдать это воочию — обескураживающее зрелище.

Они слишком реальны, и именно поэтому в их реальность мозг поначалу отказывается верить. Данзас и д’Аршиак выглядят актёрами на съёмочной площадке костюмного фильма, а не настоящими секундантами на пушкинской дуэли. Из ступора, вызванного этим нехитрым парадоксом, меня выводит женский голос.

— Странно, снег не чувствуется, а всё равно хочется поднять ноги повыше. (Это она. Не тупи, скажи что-нибудь.)

— Да, даже жалко, что в сеансах нет осязания. Как в стриптизе — смотреть можно, трогать нельзя.

(Господи. Шутка из тех, что при воспоминании вызывают жгучий стыд, но Лиза, кажется, позволяет себе рассмеяться. Трудно сказать, насколько её покоробило моё дурновкусие: в силуэтах, которыми мы являемся, лица практически не видны. Впрочем, это можно счесть и за преимущество. Пусть она в отрыве от внешности оценит мой живой ум, широкий кругозор, остроумие и другие блестящие качества интересного собеседника.)

— Значит, ты тоже не побежала смотреть на великого поэта? Мы тут главные нонконформисты?

(Правильно, задавай вопросы. Щепотка иронии, чтобы не выглядеть занудой).

— Конечно. Толкаться в толпе, только чтобы разглядеть иней на бакенбардах? Пфф.

(Она подыгрывает — хороший знак.)

— Пфф, не то слово.

(Лёд тронулся. Молчание, скрип снега. Пока я думаю, чем бы продолжить разговор, Лиза вдруг спрашивает:)

— Тебе тоже кажется, что в этом всём есть что-то… отталкивающее?

— Не знаю. Может быть, но меня почему-то завораживает. Я сейчас думал о том, что они все похожи на актёров фильма.

— Точно! Как будто в костюмах. Слышал про теорию, что все сеансы — постановка правительства?

— Э-э, что?

— Серьёзно. Некоторые реально верят, что сеансы снимают на фоне зелёного экрана, а содержание согласовывают с тайным мировым правительством. А Барьер установлен, как раз чтобы никто из очевидцев ничего не мог опровергнуть.

— Ха, какой бред. Но у тебя красивый голос, он почти что придаёт этому смысл.

(Втащил-таки комплимент — неплохо. Она смеётся. Надо рискнуть, пока не повисло неудобное молчание.)

— Ээ, не желаешь ли прогуляться к реке? Осмотреть пейзаж, пахнущий грядущим убийством?

(Ещё юмор. Хорошо. Я слышу улыбку в её голосе:)

— Да, главное руки выставить, а то врежемся в стенку зала. Так мы идём в сторону от главного действия и хихикаем, глядя друг на друга, — два привидения с вытянутыми руками посреди русских снегов. Но дойти до конца комнаты мы не успеваем. Пространство вновь чернеет, быстро и резко сужается.

Вдалеке появляется светлое пятно, и к нему устремляются фантомы наших однокурсников. Всё, что находится за пределами фрагмента, остаётся в нейтральной темноте, как в съёмочном павильоне.

— А. Там квартира в хрущёвке.

— Стоит посмотреть? Или ещё поболтаем тут, в темноте? (Конечно, поболтаем в темноте. Пожалуйста.)

— Вообще-то, это просто маленькая квартира. Моя прабабушка жила в такой, пока её насильно не переселили на глухую окраину, а якобы аварийный дом не снесли. Перед переездом она сфотографировала каждый уголок квартиры и часто показывала мне альбом, когда я была маленькой… Мне кажется, поэтому я и начала сама фотографировать, когда выросла, — хотелось иметь что-то подобное, свои воспоминания перед собой на бумаге.

Она фотограф — отмирающее хобби в эпоху сеансов. Кому нужны слепки старых мгновений, когда ранее недоступное прошлое оживает на глазах? Я цепляюсь за интересную тему, и мы с Лизой болтаем всё время, что наша группа изучает хозяев и интерьер квартиры в Черёмушках в 1958 году. Больше всего я хочу, чтобы это продолжалось вечно. Увы, второй сеанс идёт всего двадцать минут, так что вскоре мы переносимся в куда менее интимный фюрербункер. Но тут нам обоим становится интересно, и мы подходим к основной группе с преподавателем. Аспирант рассказывает, какими усилиями удалось вычислить этот сеанс.

Бункер, в котором Гитлер прятался последние месяцы войны, был потом почти полностью разрушен. Сканнеры тем не менее раскопали кусок бетонного пола и разыскали мебель, на основе которых удалось реконструировать несколько минут из жизни Гитлера и Евы Браун, хотя и с большим количеством помех. Открытие было сделано немецкими историками в прошлом году, а копия передана в дар историческому факультету. Этот короткий фрагмент европейские психологи уже успели изучить вдоль и поперёк, в корпусе работ о сексуальной жизни Гитлера появились десятки новых гипотез. «Кроме прочего, — добавляет аспирант, назидательно подняв палец, — благодаря этому сеансу был раз и навсегда опровергнут миф о том, что у Гитлера было одно яичко».

Мы с Лизой стоим в стороне и молча наблюдаем за тем, как два тела неуклюже переворачиваются на узенькой кровати в крохотной комнате. Худощавое тело Гитлера выглядит бессильным и рыхлым, волосы с проседью слиплись, покрытые шрамами ноги неловко упираются в стенку кровати. Лицо Евы выглядит застывшим и слегка скучающим.

Лиза стоит рядом; я не вижу её, но моё тело регистрирует, что воздух слева от меня на долю градуса теплее, чем справа. Мой мозг лихорадочно перебирает десятки банальных формулировок, которыми девушку можно пригласить на свидание.

Преподаватель с группой идут сквозь стену в другую часть бункера — смотреть на ужинающего Гиммлера и искать диван, на котором Гитлер скоро покончит с собой. Мы остаёмся одни в комнате. Пан или пропал.

— Кстати… есть планы на вечер?

— Нет, никаких.

(Скрип кровати — Гитлер и Ева меняют позу.)

— Я… в общем, если ты свободна, можем пойти куда-нибудь поужинать.

(Кровать слегка шатается и стучит о металлический сейф, стоящий в ногах. Звук, вероятно, отдаётся в других комнатах бункера.)

— Ого, прямо ужин при свечах?

(Ева что-то говорит, но я не успеваю прочесть субтитры внизу.)

— Ха-ха, совсем нет, я… Для первого свидания можем просто выпить кофе.

(Гитлер стонет и запрокидывает голову, его лицо покрывается воксельными глитчами. Секс, как я узнаю позже, — один из самых трудных для вычисления элементов сеанса.)

— Жаль, а я так надеялась на свечи.

Краем глаза я вижу, как её силуэт трясётся от смеха. Лиза откровенно наслаждается моим смущением, но мне уже всё равно. Она согласна на свидание, и я готов обнять от радости голое тело главного преступника XX века, лежащее в изнеможении на кровати передо мной. Сеанс завершается, после занятий мы встречаемся у входа на факультет, идём в ближайший бар и сидим в нём до трёх ночи, и болтаем без умолку, и я провожаю её домой, и я целую её где-то по дороге, и она зовёт меня к себе, и мы смотрим альбом с фотографиями её прабабушки, и мы занимаемся любовью и засыпаем.

IV

Историков вроде нас с Лизой чаще, чем кого-либо ещё, спрашивают о том, как устроены сеансы. За пятнадцать лет погружений в прошлое мы потеряли счёт светским беседам, начинающимся с: «Это потрясающе! Как такое возможно? Как это работает?». Мы объясняем как умеем, но правда заключается в том, что в большинстве своём историки не знают в точности, как работают сеансы, — в общем-то, им это даже не нужно. В университете мы с Лизой прогуливали даже базовый курс лекций для гуманитариев по устройству сеансов, так что наши знания о технологии в лучшем случае обрывочны. Но это никак не помешало нам написать десятки цитируемых работ и заработать хорошую репутацию в мире науки о прошлом. Так что то, что я пишу ниже, может быть неточно, неполно и способно вызвать возмущение у реконструкторов. Но я пишу не для них. В основе технологии сеанса лежат две простые идеи:

1. Весь мир — это информация.

2. Информация бессмертна.

Допустим, я сижу на кухне за столом и пью кофе. Присутствие меня, и стола, и чашки, и кофе, который внутри неё, и вообще всего, что есть в комнате, может быть описано с помощью единиц и нулей. Нужно просто собрать достаточно информации обо всех мельчайших частицах, из которых состоит кухня, и тогда можно будет составить её сравнительно полную цифровую картину. Это будет плоский цифровой слепок, содержащий в себе все необходимые данные о трёхмерном пространстве. Моя кухня со всем содержимым превратится в единицы и нули. Теперь на основе этого слепка, развернув весь процесс наоборот, мы сможем восстановить голограмму, один небольшой фрагмент вселенной — завтракающего меня.

Но это не всё. Дело в том, что информацию, раз уж она бессмертна, невозможно уничтожить. Я могу выпить кофе, и он исчезнет из чашки. Но не бесследно: останется его тепло, которое перейдёт сначала в чашку, а потом в деревянный стол. Часть напитка испарится в воздух, а его плеск отдастся звуковыми волнами. В конце концов, кофе перельётся в меня и растворится в моём теле. И, хотя теперь я сижу с пустой чашкой из-под кофе, вся информация осталась там же, где и была, — в пределах кухни. Секунда, в которой я сижу с пустой чашкой, содержит всю необходимую информацию о предыдущей секунде, где моя чашка полна кофе. Иначе говоря, всё, что нужно знать о прошлом, уже содержится в настоящем. Подобно демону Лапласа, мы сможем шаг за шагом восстановить одно мгновение за другим, двигаясь от последствий к причинам, и увидеть на голограмме то, что было секунду, минуту, год назад.

Осталось лишь найти следы прошлого в пространстве и провести необходимые вычисления. Первым занимаются сканнеры, вторым — реконструкторы. Задача сканнера — собрать как можно больше информации об отдельной части пространства. Чем подробнее будет сканирование, тем больше шансов получить подробный, длинный сеанс без воксельных помех. Поэтому хорошим тоном у сканнеров считается пройтись своим устройством-сборщиком данных по всему, что есть в помещении. Но лучше всего цифровые следы прошлого хранит что-то старое или неподвижное: стены, полы и потолки, древняя мебель, любой антиквариат. Софа, простоявшая десятки лет в углу, впитывает в себя как губка почти всё, что произошло в комнате. Толстые деревья, если удаётся просканировать их внутренние кольца, хранят в себе окружающие пейзажи за все прошедшие годы.

Среди всего, что связано с сеансами, работа сканнера считается самой лёгкой и наименее престижной, годящейся для подрабатывающих студентов. Это столь же несправедливо, сколь и неверно. Правда, что для непосвящённого взгляда труд сканнера выглядит однообразно и малопривлекательно. Однако любой историк знает, что, прежде чем выехать на место с оборудованием, сканнеры проводят уйму времени, изучая особенности материалов и составляя порядок сканирования. Реконструкторы молятся на хороших сканнеров — те значительно облегчают последующую чисто математическую работу.

Обработкой данных, добытых на месте, занимаются реконструкторы. Точнее, большая часть вычислений отводится мощным компьютерам, реконструкторы занимаются совершенствованием алгоритмов и вмешиваются в работу машин лишь в особо тонких случаях. После того, как математика вычленит фрагменты прошлого, начинает сама реконструкция — визуализация полученных цифровых слепков, превращение их в картину из вокселей — трёхмерных пикселей, среди которых потом и бродят историки, изучающие прошлое.

Процесс реконструкции сталкивается с двумя проблемами. Одна — техническая, другая — политическая.

Техническая проблема заключается в том, что количество данных, требующихся для вычисления сеанса, возрастает многократно по мере того, как вы всё дальше продвигаетесь в прошлое. Чем дальше от настоящего находится фрагмент, тем больше информации нужно собрать и обработать. Это всё равно что раскапывать огромную пирамиду: чем глубже вы продвигаетесь, тем больше вам нужно копать вширь, а не вниз.

Конечно, у реконструкторов есть свои уловки, а алгоритмы постоянно совершенствуются. Несколько облегчил работу единый дата-центр, построенный под эгидой ООН, в который отсылаются все вычисленные фрагменты. Это своего рода огромная библиотека данных, которой могут пользоваться реконструкторы всего мира, когда проводят вычисления. Но это всё равно лишь временное решение проблемы. При нынешних темпах и компьютерных мощностях, людям потребуются сотни лет, чтобы вычислить первый фрагмент из 1500 года.

Ещё менее решаемой выглядит политическая проблема. Сеансы подразумевают, что вычислен может быть абсолютно любой элемент прошлого: переговоры политиков за закрытыми дверями, финансовые сделки, военные тайны, семейные секреты, все преступления и совершившие их преступники, пароли от сейфов, дневники, удалённые переписки и душевые кабины. Сеансы могли бы навсегда покончить с преступностью и изменить всю мировую политику — но только ценой частной жизни.

Мало кто согласен жить в абсолютно безопасном и абсолютно прозрачном мире. Решение, сначала бывшее временным, но потом официально закреплённое конвенцией ООН, заключается в том, чтобы установить Барьер — законодательный запрет на сеансы в пределах последних шестидесяти лет. Все вычисления, произведённые внутри Барьера, отсылаются в дата-центр, но никогда не визуализируются. Полиция и спецслужбы могут получить к ним очень ограниченный доступ, но лишь с отчётливого разрешения тех, кого этот сеанс затрагивает.

Сторонники и противники запрета называются, соответственно, барьерниками и антибарьерниками. Самые радикальные из барьерников требуют облегчить армии и полиции работу с сеансами и искоренить преступность. Умеренные антибарьерники (те, кто не верит в мировой масонский заговор) настаивают на более строгом общественном контроле и уменьшении Барьера до 30 лет. Дебаты идут постоянно, и пока им конца не видно.

Некоторые государства устанавливают дополнительные ограничения на сеансы. В Китае срок Барьера увеличен до 115 лет, в Иране и Турции запрещены сеансы с государственными лицами, в Северной Корее — наоборот, разрешены только избранные сеансы с официальными мероприятиями прошлого и испытаниями на ядерном полигоне. В России под полным запретом для вычисления находятся 1941-1945 годы. В Италии пытались ограничить доступ к жизням святых, пока не вышла знаменитая энциклика «Iter Fidei» Папы Римского, превратившая католиков в рьяных апологетов научного знания, а католическую церковь — в главного спонсора исторических исследований.

Источник: nplus1 (прочесть рассказ целиком можно, пройдя по ссылке)

promo fanfanews march 17, 20:04 8
Buy for 20 tokens
Успешных фильмов по произведениям Стивена Кинга довольно немного относительно всех его экранизаций. Тем не менее, продюсеры свято верят в то, что имя Кинга гарантирует сборы и бьются за права на его книги. В этом году нас ждет вторая часть « Оно », новая версия « Кладбища домашних животных »,…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded